Курение в старом Челябинске.

Август 1921 г. …О хлебе уж не мечтаю, а думаю, не уродит ли картошка… Прожили бы как-нибудь без хлеба с одной картошкой. Папа теперь торгует табаком, которого у нас уродилось очень много. И вот теперь так: если он наторгует денег на еду, то мы, не говорю, что досыта, но едим. А если нет, то сидим голодом, что очень часто бывает… Табак не очень хороший и идёт плохо. Из воспоминаний челябинской школьницы Г. Арендарь.

Табак был хорошо знаком жителям Южного Урала уже в первой половине XIX века. Священник Петр Виноградов, рассказывая о Картофельных бунтах 1840-х годов, вспоминал, что новый для крестьян картофель считался едва ли не опаснее табака:

Крупною причиною мятежа, если не главною, поставим принудительное разведение американского растения – картофеля, который теперь составляет обыденный постный стол каждого крестьянского дома, богатого и бедного. Но тогда, увы! Это полезное, экономное и с приправой вкусное растение считали омерзительнее антихристовой скверны – табаку…

В XIX веке курили прежде всего трубки. Позднее распространились сигары и папиросы. Папироса отличалась от современной сигареты длинной картонной гильзой-мундштуком и короткой частью, наполненной табаком. Готовые изделия покупали не все: табак продавался отдельно, поэтому курильщики самостоятельно набивали пустые гильзы или сворачивали из бумаги «цигарки» и «крученки». Наиболее доступной оставалась крепкая махорка.

По сведениям переписи 1897 года в Челябинске никто не занимался табачным производством.

Представители старшего поколения продолжали пользоваться нюхательным табаком, который не курили, а вдыхали через нос.

След этой привычки сохранился в воспоминаниях челябинского старожила Евгения Турова. В духовном училище мальчика поразил инспектор Иван Андреевич Орлов:

На стуле перед столом, с накинутым на плечи форменным, с белыми пуговицами барашковым пальто, сидел лет 35, рослый, здоровенный мужчина с черной, извитою в кольца, шевелюрой на голове. При нашем появлении Орлов подбежал навстречу к отцу, меня же первым делом поразил заметно выдававшийся живот этого колосса, усеянный по жилету нюхательным табаком.

Курительный табак мог становиться причиной настоящих бедствий. В ночь с 24 на 25 мая 1838 года в Казачьем станичном доме, где находились канцелярия и училище казачьих детей, произошел пожар. Расследование показало, что здание случайно загорелось от курительного табака.

В гостиницах продажу табака регулировали официально. Например, когда в 1858 году Челябинская городская дума выдала мещанину Павлу Русанову свидетельство на содержание гостиницы, отдельным пунктом ему разрешили продавать табак и сигары поштучно, но только для курения непосредственно в заведении.

К концу XIX века табачные изделия продавались в обычных купеческих лавках вместе с самыми разнообразными товарами. Владислав Загорский особенно запомнил магазин Ивана Михайловича Шихова:

И хотя его магазин отнюдь не выглядел богато, в нем можно было найти все, что угодно. Я не мог понять, где все это размещается: деготь, смола, керосин, масло, канаты, столярные и сапожные инструменты, рыбацкие принадлежности, табак, папиросы, свечи, сахар, бакалея, а кроме того, прекрасные духи, туалетное мыло, перчатки, обувь, украшения, письменные и художественные принадлежности и так далее до бесконечности.

По справочнику В. Весновского в 1909 году табак продавали в центральной части города в магазине Сосновского на ул. Исетской в доме Павлова (ныне – Маркса, 70) и на ул. Уфимской (Кирова) в магазинах Ахметова, Афониной, а также Коген – в том же здании, где размещался Русский торгово-промышленный банк.

Курили представители разных сословий и возрастов. Особенно тяжелое впечатление на Загорского произвело отношение некоторых родителей к детям. В статье 1892 года он писал:

Дети 2–3 лет пьют даже водку, иногда в большом количестве, и я видел 5-летнего мальчика, до бесчувствия пьяного, а некоторые даже курят табак.

Врач продолжает:

[Один] казак привез на консультацию в больницу четырехлетнего сына. Пока я расспрашивал отца, мальчик, бледный, с одутловатым лицом и очень хилый, вел себя беспокойно, дергал отца за одежду и чего-то требовал от него на своем детском языке. – Чего он хочет? – спросил я. – Хочет курить, – ответил отец и с этими словами достал из кармана большую трубку, наполнил ее махоркой, прикурил и дал ребенку, который с удовольствием начал втягивать ртом вонючий дым. Я был возмущен. Казак спокойно сказал, что мальчик выкуривает ежедневно 3–4 трубки. – Может, он и водку пьет? – Ну, пьет по нескольку рюмок в день. Хочет-то больше, но я ему не даю. Очевидно, подобные случаи не были нормой даже для того времени, иначе врач не стал бы описывать их с таким возмущением. Но сама возможность подобного воспитания показывает, насколько привычным и безобидным многим казалось курение: ограничения вводились из-за противопожарных мер, а не вреда никотина. В мае 1918 года Культурно-просветительское общество Челябинска запретило курение за кулисами театра, поскольку неосторожное обращение со спичкой или папиросой угрожало жизням сотен людей при обилии легко воспламеняющихся декораций. В городской тюрьме действовал строгий запрет на табак. Он породил подпольную торговлю и невероятные цены: Ни чаю, ни табаку заключенным не дают, и даже курение строго запрещено. Лишение табака людей, привыкших к курению, является излишней жестокостью, поэтому заключенные находят способы тайно добывать табак и папиросы, платя, разумеется, за них баснословные деньги. За четверть фунта плохого табаку они платят 10 рублей, за одну папиросу – 20 копеек, а за одну затяжку дымом – 5 копеек. Из воспоминаний В. Загорского, конец XIX века.

В 1913 году фунт махорки на обычном рынке стоил около 36 копеек. Следовательно, тюремная цена четверти фунта табака могла превышать рыночную в десятки, а в отдельных случаях – более чем в сто раз.

К началу XX века табак фактически считался товаром первой необходимости. Согласно обязательному постановлению Челябинской городской думы от 15 ноября 1906 года, в праздники и выходные дни разрешалось работать лавкам мелочной торговли и заведениям, отпускавшим продовольствие, табак и другие повседневные товары.

Исследователи включают табак и в расчеты минимальной потребительской корзины россиянина начала XX века – ок. 74 граммов табака второго сорта в месяц.

Существовала и своя культура курения. В ресторане «Ялты» существовало курильное помещение: табак становился частью неспешного ресторанного досуга, деловых встреч и мужского общения.

Необычное применение табаку находили и изготовители нелегального алкоголя. Во время Первой мировой войны, когда запасы водки и пива были вывезены, горожане начали варить брагу. Некоторые недобросовестные продавцы добавляли в нее охру для цвета, мыло для пены, а иногда и настой табака, пытаясь создать ощущение крепости. Константин Теплоухов вспоминал, что табачный настой легко распознавался по вкусу.

С началом войны табак превратился в важнейшую часть солдатского быта. Его посылали на фронт вместе с бельем, сухарями, свечами, спичками, письменными принадлежностями и консервами. В августе 1914 года челябинцы начали самостоятельно собирать деньги и вещи для военнослужащих. Шакир Шакирович Ахметов приобрел для 336-го Челябинского пехотного полка 505 фунтов табака, четыре ящика спичек, 20 фунтов мыла и 320 листов курительной бумаги – всего на 196 рублей 86 копеек.

А Министерство народного просвещения включило папиросы или табак в рекомендованный список подарков, которые учащиеся могли отправлять в действующую армию.

Не менее востребован табак был среди раненых. Теплоухов, состоявший в комитете попечительства, почти ежедневно посещал один из челябинских лазаретов:

Однажды несколько солдат заявляют мне, что махорки и готовых папирос у них достаточно, но хотелось бы более хорошего – легкого табаку. На это уже ни город, ни казна денег не отпускает. Подумал, пошел по своим знакомым и без всяких подписных листов и расписок собрал за день около сотни рублей; хороший табак стоил два рубля фунт, и я мог купить солдатам более пуда, – они довольны.

Но уже к 1916 году начали исчезать привычные сорта. Цены росли, железные дороги были заняты военными перевозками, поставки нарушались:

Начали появляться и нехватки… Например, не стало табаку, который я обыкновенно курил, – пришлось переходить на другой.

После Февральской революции табачный дефицит превратился в политическую проблему. Весной 1917 года председатель Челябинского уездного продовольственного комитета сообщал, что в городе реквизировано огромное количество табака, но деревня осталась без него. Сельские жители грозили в ответ перестать сдавать хлеб государству, требуя уравнять город и уезд в снабжении табаком, сахаром и ситцем.

В июле у содержателя «Центральных номеров» Мордуха Ривкина милиция изъяла 70 фунтов махорки и пять тысяч папирос. Ривкин утверждал, что приобрел их для себя и для отправки двум сыновьям, находившимся в немецком плену.

Осенью 1917 года специальная комиссия распределяла 2600 реквизированных мест табака и махорки между городом и уездом. Еще 500 пудов листового табака, обнаруженных на станции Челябинск, решено было реквизировать. Отдельного уполномоченного направляли в центральные районы страны для закупки табака разных сортов, папирос и пустых гильз.

Гражданская война сделала обычный табак настоящей ценностью. Весной 1919 года сотня папирос стоила 15 рублей, пачка спичек – пять рублей. К осени цена одной пачки спичек могла доходить до 20, а затем и до 40 рублей. В 1921 году фунт махорки оценивался уже в 12 000 рублей, коробок спичек – в 1 500, а курительная трубка – в 3 000 рублей. Эти суммы объясняются стремительным обесцениванием денег, но для современников рост цен оставался вполне реальным бедствием.

В воспоминаниях Василия Протасова сохранилась живая сцена 25 июля 1919 года, когда белые части оставляли Челябинск:

Проходит в солдатской шинели, с винтовкой в руках, татарин или башкирец и спрашивает: “Солдаты в доме есть?” Отвечаю: “Нет”. – “Дай покурить?” Папирос у меня не было, я предложил подождать, принесу-де табаку и бумаги; он дождался, пока я ему дал горсть табаку, бумаги и спичек. Тут же, свернув и закурив цигарку, он поблагодарил и пошел далее по Исетской.

Готовая папироса уже была необязательна: достаточно табака, бумаги и огня.

Во время Гражданской войны челябинцы начали выращивать курительный табак сами. Теплоухов в 1918 году писал:

Табак в Челябинске садили многие; обыкновенно курили свой и охотно угощали друг друга. Вкус всех доморощенных табаков был самый разнообразный, но курить можно, – мой был из средних.

К 1920 году положение стало настолько тяжелым, что семья Теплоухова решила отдать под табак почти весь огород:

Надо подумать о хлебе, овощах, крупе, о табаке. Нашего огорода, конечно, недостаточно; решили засадить его почти весь табаком, а все остальное где-нибудь в других местах…

В первые советские годы власти продолжали рассматривать табак как ценный и востребованный товар. Газеты тревожно писали, что из-за закрытия школ дети «взаимно обучаются табакокурению, сквернословию, мелкому воровству и хулиганству». После разрешения частной торговли в 1921 году табак и спички вновь появились в небольших лавках и на базарах.

В том же году был создан специальный фонд для премирования волостей, станиц и поселков, успешно выполнивших продовольственный налог. В него вошли тысяча аршин ткани, 20 пудов керосина, тысяча пачек спичек, 20 тысяч папирос и 25 комплектов сапожных заготовок. Папиросами в буквальном смысле награждали за выполнение государственных заданий.

История курения в Челябинске – это не только история вредной привычки. Через нее видна вся жизнь города: купеческие лавки и гостиницы, тюремные запреты и ресторанные комнаты, пожары и санитарные тревоги, фронтовые посылки и солдатские просьбы, реквизиции, инфляция и огороды Гражданской войны. Табак сопровождал челябинцев повсюду, а в годы потрясений превратился из обычного товара в предмет острого дефицита, подпольной торговли и почти стратегического значения.

На фото: 1. табачный магазин в доме Русского банка, из группы ОК «Челябинская старина», реконструкция, 2. К. Теплоухов с женой, реконструкция, 3. сведения о табачной торговле из справочника В. Весновского «Весь Челябинск и его окрестности», 1909 г.

По материалам А. А. Абрамовского, Н. А. Антипина, М. А. Базанова, В. С. Боже, Д. А. Губанова, А. Б. Гуськовой, В. Загорского, О. А. Кудинова, С. А. Кускова, П. Ф. Назырова, В. А. Протасова, М. Л. Рихтер, Г. Х. Самигулова, И. В. Сибирякова, С. П. Станишевской, Е. П. Туровой, И. С. Янгировой, а также ОГАОО (Ф. 6. Оп. 7. Д. 516; Ф. 15. Оп. 1. Д. 67), ОГАЧО (Ф. Р-138. Оп. 1. Д. 351; Ф. Р-1289. Оп. 1. Д. 3).