Лошади семьи Теплоуховых: друзья, работники и спасители.

6 августа. Занятий нет. Сходил на вокзал с телеграммой, работал в саду, N. собирала малину. Слышу — отворяются ворота, — приползла вся наша компания с Миассова. Долгие рассказы — про Салазкиных, новых знакомых дам, областную — Э. Тихачек — и окружную — не помню кто. С местом еще не кончено; ездили в Тургояк, два раза теряли Бурку. Из воспоминаний К. Теплоухова, 1926 год.

Для наших предков лошадь была одновременно семейным автомобилем, грузовиком и трактором. На ней возили детей в училище, ездили на базар и службу, отправлялись за десятки вёрст по делам, вывозили дрова, навоз и урожай. Но лошадь была не просто хозяйственным инвентарём. Ей давали имя, знали её характер, лечили, подкармливали последним овсом, сердились на упрямство и переживали потерю почти как семейное несчастье.

Особенно ярко это видно по мемуарам челябинца К. Теплоухова. За три с лишним десятилетия в них появляется целая череда коней и кобыл: Сивко, Гнедко, Танка, две Лизки, Чингачгук, Васька и самый памятный из них — Бурко.

В старом Челябинске без лошади трудно было обойтись даже горожанину. В 1863 году здесь насчитывалось 735 лошадей. Вокруг них существовал целый мир ремёсел: шорники делали и ремонтировали сбрую, колёсники — колёса, каретники — экипажи, коновалы лечили животных привычными народными средствами. К началу XX века в этих профессиях работали десятки мастеров, подмастерьев и учеников.

Лошадь стоила дорого, хотя цена зависела от возраста, здоровья, выучки и того, продавалась ли она одна или вместе с упряжью. В 1885 году животное среднего качества можно было приобрести примерно за 20 рублей, а в 1903 и 1914 годах обычная цена составляла около 40 рублей. Во время Первой мировой войны она выросла до 110–160 рублей. Поэтому покупка коня для семьи становилась событием, которое долго обсуждали и к которому старались привлечь человека, способного распознать скрытые пороки животного.

Первая лошадь, непосредственно связанная с Теплоуховым, появилась в 1899 году. Константин Николаевич вместе с сослуживцами жил летом на Смолино, но ежедневно должен был ездить в Челябинск. Извозчики брали по рублю за каждый конец, и постоянные поездки обходились слишком дорого.

Нашёл и купил в Челябинске лошадь с коробком, всей сбруей и даже с кнутиком за 60 руб., т. е. по 20 руб. на человека. Какие были лошадь, экипаж и проч. — понятно по цене, но лето всё добросовестно прослужило, — Сивко бегал иногда даже рысью.

Настоящая семейная лошадь появилась у Теплоуховых зимой 1905 года. Причины выглядели убедительно: детей надо возить в училища, жене ездить на базар, самому Константину Николаевичу — на завод братьев Покровских и в Общество взаимного кредита. В Чернавской нашли четырёх-пятилетнего гнедого мерина, доморощенного, «без всяких изъянов и пороков», всего за 40 рублей. Его назвали Гнедко, купили кошёвку и наняли кучера.

Очень скоро выяснилось, что первоначальные планы были несколько преувеличены. Детей отвезли в училище пять или шесть раз, в Кредитку Теплоухов съездил дважды и решил, что пешком быстрее и удобнее. В основном Гнедко возил хозяина на завод, а его жену — изредка на базар.

Но семья уже успела втянуться в конный быт. Для лета местному мастеру Шведову заказали небольшой нарядный коробок на мягких дрогах, лакированный, с кожаным сиденьем и фартуком. Экипаж обошёлся в 160 рублей, то есть вчетверо дороже самого коня. Гнедко тем временем хорошо откормили, он окреп и сделался настолько сильным, что тяжесть экипажа его больше не смущала.

С Гнедко связаны самые весёлые страницы семейной жизни. Его выпускали из конюшни во двор, где за ним с отчаянным лаем носилась собака Ледька. Конь делал вид, что ужасно её боится, прятался за баню и у ворот, а затем «как бешеный» летел к зрителям, фыркая и подняв хвост трубой, и останавливался почти вплотную. Дочери ахали и пятились, а Теплоухов полагал, что Гнедко просто приглашает людей включиться в игру.

Однажды Гнедко пришлось защищать честь семьи. На тракте кучер городского головы Александра Бейвеля пустил любимого коня хозяина Агыра во весь ход. Гнедко сначала не отставал, затем прижал уши, подобрался и обошёл соперника. Константин Николаевич уже торжествовал, но тут обоих легко обогнала небольшая белая лошадка владельца гостиницы Михаила Дядина, считавшаяся самой быстрой во всём Челябинске.

Бывали и опасные поездки. В тревожное время, когда совершались нападения на акцизных служащих, Теплоухов отправлялся на Гнедко переодетым и вооружённым, а кучер Филипп брал с собой топор.

Однажды в узком переулке возле вокзала навстречу им попался огромный воз с сеном. По сторонам лежали сугробы, а сзади приближались неизвестные всадники. Филипп изо всей силы ударил Гнедко, и тот «стрелой прорвался через сугроб», вынеся хозяина из опасной ловушки.

В 1907 году к Гнедко решили купить пристяжную лошадь, чтобы ездить парой по уезду. На конном базаре кучер Филипп настолько обстоятельно осматривал животных, щупал их, давил в разных местах и поднимал каждую ногу, что Теплоухову надоело ждать. Через два часа домой привели серо-сивую кобылу средних лет примерно за 40 рублей.

Она была спокойной и немного ленивой. Жене нравилось, что кобыла «не разнесёт», но Филипп её недолюбливал, а мастью она совершенно не подходила к Гнедко. В следующем году кучер без ведома хозяина продал её с прибылью и в то же утро купил молодую красивую лошадку точно в масть Гнедко. На лаконичное сообщение: «Вот новая лошадь — вместо той!» — Константин Николаевич ответил только: «Ага!»

Пара оказалась красивой, но дорогостоящей. Лошади и кучер обходились примерно в 50 рублей в месяц, а настоящей работы для них было мало. По городу семья предпочитала ходить пешком. В 1910 году пристяжку продали примерно за 80 рублей, а Гнедко — за 100. Новый хозяин позднее благодарил Теплоухова за отличного коня. Семья же почувствовала не только грусть, но и заметное финансовое облегчение.

Совсем иной стала роль лошадей после революции. Весной 1919 года Теплоуховы занимались посевами, и без тягловой силы уже нельзя было обойтись. Знакомый знаток лошадей Епифаний Баженов привёл им очень высокую, тощую и неуклюжую, но смирную кобылу. Дочерям приходилось вставать на табуретку, чтобы надеть на неё хомут. Баженов успокаивал:

Были бы кости, а мясо нарастёт!

За огромный рост кобылу назвали Танкой. После откорма она оказалась сильной, выносливой и даже способной на хорошую рысь.

Летом 1919 года, когда семья готовилась покинуть Челябинск вместе с отступавшими белыми, к Танке купили ещё молодую бойкую кобылу и старого степенного мерина. В обозе Теплоуховых было три повозки и шесть человек.

После возвращения Танку и старого мерина пришлось продать. В городе не было ни сена, ни соломы, а ежедневно ездить за травой оказалось некому. Оставили только молодую кобылу Лизку, к которой особенно привязались дочери. По всей вероятности, это была та самая бойкая лошадка, купленная перед отъездом из Челябинска.

Осенью Лизку отдали на недорогое содержание агенту Турову в деревенский табун. В декабре тот привёз акт сельсовета о том, что «молодая лошадь, кобыла гнедой масти» погибла по неизвестной причине. Теплоухов поверил лишь наполовину. Вскоре Туров исчез вместе с переданными ему для продажи летними пальто дочерей. Вероятнее всего, семья потеряла не только одежду, но и саму Лизку.

Вторую Лизку приобрели в 1921 году, когда наличных денег почти не было. Ради покупки продали изношенную тужурку, хорошие штиблеты и часть запасов соли. За гнедую кобылу отдали 300 тысяч рублей и ещё одну пару американских ботинок.

Лизка, да не та... — постарше, может быть, сильнее, но очень ленивая, — чтобы шла рысью, надо было бежать впереди неё и тащить за повод.

В январе 1922 года семейная лошадь легла и больше не смогла подняться. Её заколол татарин-мясник, взяв в плату голову и 50 000 рублей. У Теплоуховых осталось около 160 кг мяса, шкура и потроха. Семья ела конину и лепила из неё пельмени.

В мирное время лошадь была помощником и почти членом семьи. Голод превратил её ещё и в запас пищи, от которого зависело выживание людей.

Не каждая покупка оказывалась удачной. Осенью 1921 года Теплоуховы приобрели красивую лошадь необычной масти: её голова была покрыта полосами, словно татуировкой. Константин Николаевич назвал её Чингачгуком в честь индейца из романов Фенимора Купера. При первой поездке она шла хорошо, но затем не позволила надеть хомут. На шее обнаружилась старая язва. Лошади дали оправиться и продали за ту же сумму.

В феврале 1922 года за девять миллионов рублей купили четырёхлетнего гнедого жеребчика Ваську. На замечание о его коротких ногах Теплоухов с юмором отвечал, что главное — «до земли достают».

Васька исправно работал, вытягивал нагруженную телегу и проваливался в болота выше колен. Но летом он заболел, перестал вставать, а ни коновал, ни ветеринарный фельдшер помочь не смогли. Коня продали за три пуда ржаной муки и пять пудов пшеницы. Покупатель не рассчитался полностью, и после разбирательства остаток долга семье вернули молодым бычком.

Такие истории объясняют значение ветеринарной помощи, которая оставалась слабым местом города. В 1914 году в распоряжении городской управы имелся лишь один ветеринарный врач. Он почти постоянно находился на городской бойне и потому не мог одновременно бороться с эпизоотиями в уезде. Лошадей нередко лечили коновалы или сами хозяева.

Самую известную и имеющую больший срок службы лошадь звали Бурко, точнее это был конь.

Появился он у Теплоуховых 28 октября 1922 года и остался с ними почти на десять лет. Это был довольно крупный смирный мерин пяти-шести лет, бурый, со светлыми гривой и хвостом. За него заплатили 320 миллионов рублей, ещё десять миллионов — знакомому барышнику за содействие и семь миллионов — за подковку.

Константин Николаевич называл коня то Бурко, то Бурка. Исследователь Н. Я. Козел поясняет, что это параллельные формы одной клички, невольно напоминающие сказочного Сивку-Бурку. Уже в первые поездки Теплоухов отметил главное достоинство нового коня: он бежал бойко, и ехать без кнута казалось непривычным.

Бурко возил семью из Челябинска в Тургояк и к Миассову озеру, перевозил муку, овёс, дрова, сено, навоз, лодку и домашние вещи. Его пытались использовать и для заработка: возить уголь с печей за плату мукой и овсом.

Иногда государство распоряжалось конём без согласия хозяев. Весной 1923 года всех «лесных» лошадей мобилизовали в Златоуст за хлебом. Бурко вернулся в ужасном виде, едва ходил и постоянно ложился. Семья пыталась снять с него подковы, усиленно кормила и постепенно выходила. В 1931 году его снова принудительно отправили, теперь уже на вывозку картофеля с полей.

У Бурко был собственный характер. Он ходил за хозяевами «как собака», играл и порой не позволял себя поймать. Однажды Оля с ребёнком на руках и длинной палкой ходила за ним по поляне, сначала уговаривала, затем ругала, а конь весело отходил в сторону.

В другой раз он наотрез отказался переходить разлившуюся Килу. Теплоухов дёргал вожжи, хлестал, пытался вести его в поводу, но Бурко не сделал ни шага. Стоило повернуть обратно, как конь полным карьером взлетел на Брусковую гору.

В марте 1929 года исчезновение Бурко подняло на ноги весь дом. Вскоре сын Борис въехал во двор верхом на пропавшем коне. На Уфимской улице он заметил неизвестного мальчишку, ехавшего на Бурко и оглядывавшегося по сторонам. Борис решил, что коня украли, схватил его под уздцы, а всадник растерялся и убежал. Позже всё разъяснилось. Мальчик служил при школе, его куда-то послали пешком, и он решил, что удобнее съездить на свободно стоявшей лошади. Настоящей кражи не произошло, но семья несколько минут была уверена, что лишилась своего главного транспорта.

К старости Бурко сильно отощал. Дальние поездки давались ему всё тяжелее: он останавливался через несколько шагов, скользил на наледи, вяз в снегу и грязи. Теплоухов покупал овёс и часто сам шёл рядом пешком, стараясь облегчить воз.

В феврале 1932 года конь уже почти не мог двигаться. Работник Никандр, вернувшись после неудачной поездки, распряг его и просто отпустил «на все четыре стороны», хотя дома ещё оставались сено и овёс. Через несколько дней Бурко нашли за Золотым Рогом окоченевшим и замёрзшим. С него сняли шкуру, выручив 12 рублей.

Даже после смерти конь продолжал служить семье. Константин Николаевич сделал половую щётку из волос его хвоста, а внук Алёша плёл из них рыболовные лесы. Но главное последствие Теплоухов сформулировал проще: раньше тяжёлые грузы возил Бурко, а теперь оставались «мои собственные плечи только».

История лошадей Теплоуховых показывает целую эпоху лучше сухой статистики. До революции Гнедко был признаком достатка, удобством и участником семейных развлечений. В годы Гражданской войны Танка и Лизка помогали бежать из города, обрабатывать землю и искать хлеб. Во время голода погибшая лошадь спасала семью своим мясом. Бурко в 1920-е годы заменял транспорт, обеспечивал хозяйство и связывал Челябинск с Тургояком и Миассовым озером.

Лошадей покупали и продавали, меняли на муку и обувь, мобилизовали на государственные работы, лечили домашними средствами, искали всей семьёй и оплакивали. В старом Челябинске они были не фоном городской жизни, а одной из её главных опор. Возможно, именно поэтому мемуары Теплоухова сохранили не только цены и маршруты, но и характер каждой памятной лошади: ленивой Лизки, огромной Танки, игривого Гнедко и упрямого Бурко.

На фото: задний двор Теплоуховых, конь Гнедко, запряженный в экипаж, 1907 г., фото К. Теплоухова, реконструкция.

По материалам: В. С. Боже, А. Б. Гуськовой, В. Загорского, Н. Я. Козел, А. А. Тимофеева, Н. М. Чернавского, а также ОГАОО (Ф. 15. Оп. 1. Д. 196), ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 913; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 961; Ф. И-3. Оп. 1. Д. 1239).