Как челябинцы стали квартирантами в собственных домах.

В минувший понедельник мы приводили запись челябинского мемуариста Константина Теплоухова. В августе 1926 года ему поручили проверить работу Комхоза, и среди служебных бумаг он обнаружил весьма любопытную переписку:

С интересом познакомился с “секретной” перепиской об отобрании 400 домов в 1922 году, хотя по декрету отбор после 20 мая 1920 года запрещён и является явно незаконным. Это заметила даже Москва — написала запрос. Отсюда ответили, что постановление о муниципализации написано ещё в 1919 году, но не приводилось в исполнение! Объяснение больше чем детское, но Москва удовлетворилась…

Речь шла о последствиях одного из самых масштабных переделов собственности в истории страны.

Ещё 20 августа 1918 года ВЦИК принял декрет «Об отмене права частной собственности на недвижимости в городах». Частная собственность на городскую землю отменялась полностью, а в городах с населением более 10 000 человек местная власть могла установить предел стоимости или доходности домов, выше которого строения также изымались: бывшие собственники уравнивались с обычными нанимателями и должны были платить за проживание в некогда собственном доме.

В Челябинске в широких масштабах эту политику смогли проводить уже после окончательного установления советской власти летом 1919 года. В раннесоветских документах привычные фамилии домовладельцев начинают сопровождаться характерным словом «бывший». На одной только нынешней улице Цвиллинга муниципализированными или национализированными значились бывшие владения Пентегова, Крашенинникова, Попова, общества «Аксай», наследников Кузнецова, Некрасова, Виноградова и других.

К началу 1924 года в Челябинске насчитывалось уже 1 333 муниципализированных дома. В условиях тяжелейшего квартирного кризиса их «уплотняли»: свободные комнаты занимали новые жильцы, учреждения, общежития.

Семья самого Теплоухова после возвращения в Челябинск испытала это на себе. В его кабинет однажды поселили сразу десять сиделок: «постоянный шум, грязь». Позднее одни квартиранты сменялись другими. Красный офицер Марчевский сначала похвалил принадлежавший семье большой обеденный стол, а на следующий день принёс распоряжение о его конфискации для военкомата. Уезжая, он прихватил и несколько ценных книг хозяина.

Особенно наглядно новая система видна на примере одноэтажного дома № 32 по улице Цвиллинга. В советских документах он проходил как «бывший Холодовой» и использовался как коммунальный. Это был добротный деревянный дом с шестью жилыми комнатами и двумя кухнями, жилой площадью более 111 квадратных метров.

Сама Холодова никуда не исчезла. После муниципализации она продолжала жить в собственном доме, но уже как арендатор. Женщина долго пыталась добиться его возвращения и дошла с жалобами до областного отдела местного хозяйства в Свердловске. Отказ мотивировали тем, что дом слишком велик для возвращения частному лицу — более 110 квадратных метров жилой площади — и к тому же сравнительно хорошо сохранился: износ составлял лишь 25 %. В служебной переписке чиновники цинично между собой называли бывшую хозяйку просто «старухой».

Бывали случаи и ещё драматичнее. Зоя Журба вспоминала, как после революции в семейные дома самовольно вселились посторонние, а имущество вывозили целыми возами. Когда её мать попыталась получить назад хотя бы часть мебели, бывшую «буржуйку» вместе с дочерью на три недели посадили под арест. Позднее дома удалось вернуть во владение, но жившие там люди зачастую не платили за жильё, а взыскать с них деньги фактически было невозможно.

Однако очень скоро выяснилась обратная сторона масштабной муниципализации. Получить в распоряжение сотни домов было проще, чем содержать их. Не хватало денег на ремонт и нормальное управление.

Поэтому уже 8 августа 1921 года Совнарком потребовал пересмотреть списки муниципализированных домов. Небольшие здания и дома, ненужные для больниц, школ, учреждений и других государственных нужд, разрешалось передавать коллективам жильцов и отдельным лицам. При этом предписывалось учитывать даже способность самого коммунального отдела содержать оставляемую недвижимость. Началась демуниципализация.

В 1922 году новая экономическая политика пошла ещё дальше: частное владение немуниципализированными строениями вновь стало признаваться законом. Но автоматического возврата ранее отобранного имущества не произошло — бывшие собственники имущества, экспроприированного до 22 мая 1922 года, права требовать его обратно не получили.

Именно поэтому находка Теплоухова выглядит особенно показательно. В тот момент, когда центральная власть уже начала сокращать чрезмерно разросшийся муниципальный жилой фонд, в Челябинске в 1922 году, по обнаруженной им переписке, дополнительно отобрали ещё около 400 домов.

Лишь в первой половине 1930-х годов удалось достичь дореволюционного показателя площади жилого фонда Челябинска.

За несколько послереволюционных лет само понятие домовладельца в Челябинске радикально изменилось. Люди, десятилетиями владевшие усадьбами, становились квартирантами в собственных домах, их комнаты занимали незнакомцы и учреждения, имущество переходило новым пользователям. А спустя всего несколько лет государству пришлось частично разворачивать эту политику обратно: содержать всё отобранное оказалось значительно труднее, чем отобрать.

В завершении нужно отметить, что сохранившиеся в фонде Р-179 ОГАЧО документы, связанные с муниципализацией челябинских домовладений, представляют сейчас особую ценность. По сути, это подробнейшая инвентаризация городской застройки начала 1920-х годов. В актах и анкетах фиксировались размеры и объёмы зданий, материал и состав построек усадьбы, количество и площадь комнат, устройство печей, дверей и оконных проёмов, наличие водопровода и электрического освещения, степень износа и множество других подробностей. Нередко к документам прилагались планы домов и дворов. Благодаря этим материалам сегодня можно буквально по комнатам восстановить устройство многих домов старого Челябинска, в том числе давно исчезнувших.

На фото: дело о муниципализации домовладений, ОГАЧО (Р-179. Оп. 2. Д. 245).

По материалам В. Г. Демакова, А. Б. Гуськовой, З. Ф. Журбы, а также ОГАЧО (Ф. Р-179. Оп. 1. Д. 74, 75; Ф. Р-179. Оп. 2. Д. 361).