Птицы: кто летал над Челябинском сто лет назад?

01 октября. Утром вернулся с Миассова озера Костя – ездил с Павловым, – привез только большую шкуру орла. Объехали все озеро, были за Няшевским кордоном, три раза на башкирском плесе. Озеро сильно поднялось, гольцы исчезли, многие полуострова превратились в острова. Публика познакомилась с Тихачеком – областным лесничим. Из воспоминаний К. Теплоухова, 1926 год.

Сегодня попробуем составить портрет птичьего мира, окружавшего челябинцев в начале XX века. Причём речь не только об орлах и охотничьей дичи.

Еще в первые годы жизни Теплоухова в Челябинске птицы неожиданно попали в его мемуары. Летом семья отдыхала в Смолино. Теплоухов выписал себе небольшую винтовку «Ремингтон» и ходил с ней по окрестностям, «пытаясь убить галку, ворону, сороку... – но... очень неудачно».

Но гораздо больше птиц находилось прямо в городском дворе семьи Теплоуховых. В 1907 году Константин Николаевич вспоминал, что жена постоянно держала по 20–30 кур, заводила гусей, уток, а затем и индеек. Последние приживались плохо – Теплоухов объяснял это отсутствием поблизости воды.

Однажды семье подарили необычную утку с пёстрым оперением и огромным хохлом. Несколько дней её держали взаперти, приготовили корыто с водой и корм, а затем торжественно выпустили. Птица осмотрелась, искупалась, встряхнулась, подняла крылья и стремительно улетела. «Мы долго смотрели вслед...» – только и оставалось записать хозяину.

Для кур семья даже решила построить специальный курятник-землянку возле бани. Работали своими силами: выкопали яму почти в сажень (ок. 2 м), поставили стропила, сделали обрешётку, дверь и лестницу. Крышу вместо тёса покрыли старым железом и засыпали землёй. Получилось холодновато, но куры зиму пережили.

Птицеводство было частью городского хозяйства не только у отдельных домовладельцев. В Одигитриевском женском монастыре перед революцией монахини занимались в том числе птицеводством. В отчёте за 1915 год среди монастырских доходов отдельно значились 2053 рубля от продажи птицы, скота и его выпаса. То есть птица была ещё и вполне заметной частью городской экономики.

Особая история – голуби. Подробного описания конкретной челябинской голубятни в источниках пока обнаружить не удалось. Но само голубятничество явно было хорошо знакомо горожанам.

В феврале 1927 года Теплоухов с раздражением описывал кадровые решения в Финансовом контроле. После его ухода на освободившееся место назначили «молодого человека, лет 19, – по специальности голубятник». Разумеется, это не официальная профессия, а насмешливая характеристика самого Теплоухова, но именно поэтому она интересна: читателю того времени не требовалось объяснять, кто такой голубятник.

Есть и ещё один любопытный штрих. Анна Неаполитанова, вспоминая старый дом фотографа Половникова на Большой улице (ныне – Цвиллинга, в районе ТЦ «КУБа»), писала о наружной лестнице наверх – «как на голубятню». Все же сама конструкция была современникам хорошо знакома.

Были и дикие голуби. Весной в окрестностях Миассова озера Теплоухов отмечал их прилёт почти как календарное событие: «Прилетели дикие голуби, старательно воркуют». В другой год записывал: «Первый весенний день – тихо, светло, заворковали дикие голуби». А в мае 1930 года перечислял сразу целый птичий хор: «Утром за болотом токуют косачи, щелкает соловей, над озером чайки... в лесу воркуют дикие голуби. Закуковала кукушка».

Иногда такие записи напоминают настоящий природный календарь. 18 апреля 1926 года уже в самом Челябинске Теплоухов коротко отметил: «Тает, в канавах не ручьи, а речки. Прилетели скворцы». Никакого особого события – просто ещё один верный признак наступившей весны.

Скворцов, кстати, пытались даже считать. Теплоухов вспоминал, как один из председателей губернской земской управы узнал, что скворцы полезны, поскольку уничтожают вредных насекомых, и потребовал от всех волостей сообщить их точное количество. «Поудивлялись, посмеялись – составили», – резюмировал мемуарист.

Позднее бюрократия стала ещё обстоятельнее. В 1930-е знакомый Теплоухова, башкирский лесник Шарып, должен был дважды в месяц подавать ведомость: где ходил, каких птиц и зверей видел, сколько их было, какого они пола, откуда прилетели, куда улетели и даже как отреагировали на появление самого лесника. На этом фоне земский подсчёт скворцов Теплоухову уже казался почти образцом простоты.

Особенно богатым птичий мир становился за пределами быстро растущего города. На Миассовом озере и соседних водоёмах Теплоухов буквально жил среди птиц. Одна его майская запись почти не нуждается в пересказе:

Поэзии – сколько угодно: в болоте токуют косачи, вдали курлыкают журавли, над озером чайки, на воде гагары, утки.

В другом месте он слышал вальдшнепа, находил у болот утиные гнёзда – в одном десять яиц кряквы, в другом пять яиц «серухи», ещё в одном – одиннадцать. На Таткуле встречал лебедей, а однажды по тропинке перед ним целым «табуном» бежали рябчики, даже не пожелавшие взлететь и просто скрывшиеся в чаще.

Воробьи тоже появляются у Теплоухова – правда, весьма буднично. Его пёс Кучум обладал необыкновенно громким голосом и облаивал всё подряд: прохожих, коров, бурундука и воробьёв. Получается маленькая живая сценка, в которой обычные городские птицы существуют уже не как предмет охоты или изучения, а просто как часть повседневного мира.

Отношение к диким птицам сто лет назад заметно отличалось от современного. Охота была распространённым досугом, а богатство окрестных озёр воспринималось прежде всего через количество дичи. В одной поездке на Каясан Теплоухов оказался среди такого множества уток, что после первого выстрела вокруг началось, по его словам, «что-то невероятное»: птицы летели одиночками, парами и стаями со всех сторон.

В другом эпизоде крупный ястреб уселся на кочке и совершенно спокойно начал есть подстреленную Теплоуховым утку. Охотник попытался выстрелить и в него, но промахнулся – ястреб улетел, оставив хозяину сильно потрёпанную добычу.

На Миассовом озере птицы, наоборот, сами быстро привыкали к человеку. Теплоуховы чистили большое количество рыбы и выбрасывали остатки в воду. Вскоре во время разделки над ними уже кружили десятки чаек, ловивших потроха, а по берегу ходили вороны. «Невольно приучили птицу», – заметил Константин Николаевич.

Постепенно птицы становились для челябинцев не только домашней живностью и объектом охоты, но и предметом серьёзного изучения. Уже в 1920 году при создававшемся Челябинском музее предполагалось устройство естественно-исторического отдела и работала мастерская по изготовлению чучел. В 1928 году орнитологическую коллекцию музея осматривал руководитель зоологического отряда Башкирской экспедиции Академии наук С. Снигиревский.

В середине 1930-х коллекцию уже научно описывали и начали составлять список орнитофауны Челябинской области. А в экспозиционном плане музея 1936 года, размещавшегося тогда в бывшей Свято-Троицкой церкви, сразу две отдельные витрины назывались просто – «Птицы».

Тогда же в Челябинске работал настоящий орнитолог и таксидермист Сергей Ушков. В 1935–1936 годах он заведовал зоологическим отделом местного музея, одновременно сотрудничал с Ильменским заповедником. В дальнейшем Ушков изготовил для музея заповедника более двухсот чучел зверей и птиц и оставил десятки научных работ.

Получается, что птицы старого Челябинска – это гораздо больше, чем перечень видов. Куры, гуси и утки были частью домашнего хозяйства. Голубятник – вполне узнаваемым городским типажом. Скворцы сообщали о приходе весны и одновременно попадали в чиновничьи ведомости. Орлы, утки, рябчики и глухари становились охотничьими трофеями. Соловьи, кукушки, журавли и дикие голуби составляли звуковой фон летней жизни. А к 1920–1930-м годам этот же птичий мир уже внимательно собирали, определяли и описывали музейные работники.

На фото: задний двор усадьбы Теплоуховых, Александр (слева) и Константин (справа), фото К. Теплоухова, 24 апреля 1907 года, ОГАЧО (Ф. П-830. Оп. 1. Д. 30), реконструкция.

По материалам Н. А. Антипина, И. В. Купцова, А. Н. Неаполитановой, К. Н. Теплоухова.