«Ночевка»: первое художественное произведение о Челябинске?

Возможно, не все знают: по утверждению исследователей, рассказ Дмитрия Наркисовича Мамина-Сибиряка «Ночёвка» (1891) стал первым художественным произведением о Челябинске. Именно он впервые ввёл наш город в литературу — пусть и в сатирическом ключе, через приключения с постоялыми дворами, сторожами и ночными поисками жилья.

Сюжет строится вокруг визита Мамина-Сибиряка в Челябинск летом 1890 года и его безуспешных скитаний по постоялым дворам. Давайте попробуем пройти по его маршруту — от въезда в город до того самого постоялого двора, где писатель искал приют.

Писатель въезжал со стороны станицы Токтубаевской (ныне – село Архангельское Сосновского района). Это был южный путь, Троицкий тракт. Конец дороги к городу действительно шёл сквозь мощный березняк — «как аллея гигантского парка».

Последняя станция от Токтубаевской станицы к городу Челябинску (Оренбургской губернии) представляла собой что-то необыкновенное, точно мы целых тридцать верст ехали по широкой аллее какого-то гигантского парка. Колеса мягко катились по утрамбованному песчаному грунту, кругом две зеленые стены из столетних берез… Здесь и далее – Ночевка. [Сибирские рассказы] // Полное собрание сочинений / Д.Н. Мамин-Сибиряк.

Гости направлялись к «Спирьке», где ранее уже останавливался кучер Андроныч. Поскольку постоялый двор находился недалеко от реки, путники туда и направились.

Проехав по Уфимскому тракту (ныне – Воровского), потом вероятно по ул. Азиатской (ныне – Елькина) и Сибирской (ныне – Труда), оказались у центральной площади города (ныне – пл. Искусств).

Маленький степной городок уже спал, несмотря на то, что было ровно десять часов. Мы промчались по одной улице, повернули в какой-то переулок и вдруг остановились на какой-то площади. — Вот те и раз! — вслух удивился Андроныч, почесывая затылок. — То ли переезжать реку Мияс, то ли нет…

Затем следовал ключевой ориентир — большой мост через Миасс, за которым Хлебная площадь в Заречье.

Мы проехали мимо каких-то лавок, потом по большому мосту через Мияс. Эта великолепная степная река катилась здесь широким разливом, оживляя небольшой степной городок. Челябинск славится как хлебный центр. Степной хлеб отсюда идет на горные заводы. За мостом опять начиналась какая-то площадь и ряды деревянных лавчонок. По всем признакам, это был хлебный рынок. — Ну, куда теперь? — спрашивал я. — А вот тут и есть, у самого базара… — неохотно ответил Андроныч, находившийся под впечатлением обиды. — Переулок будет сейчас направо: тут и Спирька.

От площади направо уходила Заречная улица (сегодня это улица 8 Марта). Именно здесь герой рассказа и его кучер Андроныч искали постоялый двор, однако прежде остановились до поворота.

Не доезжая переулка, я заметил на воротах вывеску «Постоялый двор» и велел остановиться.

Но попасть туда не удалось. В поисках ночлега они все же завернули на ул. Заречную и добрались до дома «Спирьки».

— Ступай к Спирьке… — Вот тут, сейчас за углом… Такой низменный дом пятистенный. Мы завернули за угол и остановились у пятистенного деревянного дома, точно вросшего в землю. Я остался в экипаже, предоставив Андронычу проситься на квартиру. Он уверенно спустился с козел, захлестнул вожжи к сиденью и, не торопясь, своей развалистой походкой направился к воротам. Последние, конечно, оказались запертыми. Андроныч презрительно толкнул их ногой, прислушался и, плюнув, пошел к окну. Началось осторожное постукивание в стекло.

Перед писателем открывается облик двора.

Андроныч плюнул от нетерпения и пошел к воротам. Старуха долго возилась около засова и едва его вытащила. Старые ворота с покосившимися полотнищами распахнулись, как беззубый рот, и моя повозка въехала наконец во двор. На улице и по тракту стояла пыль столбом, а во дворе была такая грязь, точно мы заехали в болото. Даже лошади остановились, увязнув по колено в навозе. — Куда это ты меня завез? — накинулся я на Андроныча. — И лошадей утопил, и экипаж не вытащить… — Да они, подлецы, сроду не чистили двора-то! — ругался, в свою очередь, обозлившийся Андроныч. — Прямо, как помойная яма… Он сдернул с крыши громадного навеса драницу и бросил ее мне, чтобы перейти от засевшего в навозе экипажа в избу. Воздух был невозможный. Я кое-как перебрался на крылечко и вошел в низкую избу, такую грязную, что страшно было сесть на лавку.

В архиве краеведа Владимира Борисова сохранилось указание, что постоялый двор находился в доме Спиридона Сорокина, который в советское время имел адрес: улица 8 Марта, дом 36. Однако в документах 1890 года имя хозяина по улице Заречной, а также на ближайших Набережной и Береговой, не встречается. Слова героини рассказа — «Спирька три года как помер» — подталкивают к мысли, что к моменту визита Мамина-Сибиряка хозяина уже не было в живых. При этом ни в материалах 1885 года, ни в ведомостях за 1916-й заслуживающих внимания упоминаний Сорокина или его наследников также не найдено. Всё это делает точную идентификацию дома крайне затруднительной.

Тем не менее известно, что дом № 36 по улице 8 Марта располагался примерно там, где ныне стоит челябинский цирк, на северной стороне улицы. Именно сюда мог направляться писатель в поисках ночлега. Но поселиться здесь ему так и не удалось. Дальнейшее повествование «Ночёвки» рисует, как Мамин-Сибиряк вынужден блуждать по тёмным улицам, вновь возвращается к торговым рядам Хлебной площади и в итоге находит приют в другом постоялом дворе — у некоего «Афони».

Старик с трудом вылез из щели и сейчас же дал совет: — Вот што, барин… Сейчас, значит, вы обогнете лавку, потом все вправо, вправо, и сейчас, например, новые ворота: это и есть самый Уксенов. Новые ворота… все направо… — А собак нет около лавок?.. — На цепях собаки-то, а ты все, напримерно, вправо забирай… Рукой подать. Нечего делать, пришлось воспользоваться этим коварным советом, в чем я так быстро раскаялся. В провинции все лавки и торговые помещения оберегаются злющими псами, и поэтому я старался идти самой серединой прохода между лавками, забирая вправо. Это было довольно рискованное путешествие, потому что с обеих сторон визжали блоки, гремели железные цепи, и на меня с удушливым лаем бросались нарочито обозленные торговые псы. «А что, если порвется цепь или лопнет блок?.. Нет, лучше не думать…» Еще раз направо, и желтым пятном смутно обрисовались новые ворота. Ну, слава богу! Только я сделал несколько шагов к воротам, как мне навстречу грянул громадный пес, коварно стороживший меня. Что произошло дальше, я плохо отдаю отчет. Конечно, я бросился бежать, подгоняемый удушливым лаем гнавшегося по пятам цербера. Где я бежал и как спасся от зубов челябинского злейшего пса, не помню, но только я в конце концов очутился опять на той же улице, по которой шел раньше.

Архивные документы пока не дали ответ, где именно располагались названные постоялые дворы.

Пока строился дом, Афоня перебивался в небольшом флигельке, который и предложил в полное ваше распоряжение, даже вместе с какой-то девицей, спазшей посреди пола в довольно откровенной позе. Афоня прикрыл ее каким-то халатом. Напиться чаю с дороги — это удовольствие понятно только для людей, которым приходится делать тысячи верст на лошадях. Но и это невинное удовольствие для меня было отравлено мухами, которых оказались целые полчища, как только внесли огонь. Они самым нахальным образом облепили стол, хлеб, сахар, кринку с молоком, лезли в рот, падали в горячий чай, и вообще получался какой-то мушиный шабаш. Пока несешь стакан с чаем, в него мухи валились буквально десятками… Никогда, ни раньше, ни после, я не видел ничего подобного и выразил невольное удивление незлобию Афони, который мог жить в таком улье. — Вы бы их истребляли чем-нибудь… — посоветовал я. — Пробовал изводить, да не помогает, — ответил Афоня. — Вот зима придет, так и мухам: конец. Оставаться спать во флигеле нечего было и думать. Я отправился в свой дорожный тарантас. После всех тревог этого испорченного вечера так приятно было отдохнуть. Небо на востоке уже светлело. Ночной холодок заставлял так сладко вздрагивать и еще крепче кутаться в дорожное одеяло. Где-то далеко пробило два часа, и на улицах зазвонили чугунные доски. Я заснул сейчас же настоящим челябинским мертвым сном. Но не больше как через час был разбужен Андронычем, который застучал дверью. — Ты это что? — Да в горнице лег спать… ну, только и Афоня: настоящее муравьище развел у себя — и клопы, и блохи, и тараканы, и мухи. Точно в крапиве проснулся… Андроныч неистово чесался, дергал головой и обругал еще раз всю Челябу.

Рассказ Мамина-Сибиряка «Ночёвка» показывает Челябинск в последние годы его векового «уездного захолустья» — до того, как город преобразила железная дорога. Это, вероятно, самое раннее художественное произведение о Челябинске, и ценность его не только в датировке. Перед читателем оживает узнаваемый облик города: мост через Миасс, Хлебная площадь, постоялые дворы Заречья. Автор запечатлел то, что обычно ускользает от хроник, — уличный быт, качество дорог, отсутствие освещения и состояние «гостиниц» для проезжих.

Сегодня «Ночёвку» можно читать и как краеведческий источник: она передаёт атмосферу Челябинска конца XIX века, фиксирует детали городской среды и социального уклада. Но у произведения есть и другое достоинство — оно показывает, каким виделся город приезжему: контрастом между ожиданием и реальностью, между мечтой о тихом ночлеге и столкновением с грязью, хаосом и неустроенностью. Через эту бытовую зарисовку открывается не только история города, но и история его преодоления — шаг от захолустья к будущему железнодорожному центру.

Ознакомиться с произведением можно, например, здесь) (wikisource.org).

На фото: 1. быв. дом С. Сорокина на ул. 8 Марта, фото 1930-1975 гг., ОГАЧО (Ф. Р-1732. Оп. 2. Д. 26), 2. маршрут движения автора, фрагмент плана 1913 года, ОГАЧО, 3. Токтыбаевская станица на карте 1889 года.

По материалам Н. А. Капитоновой, Ю. В. Латышева, а также ОГАЧО (Ф. И-3. Оп. 1. Д. 61, 193, 1265).